Блог О пользователеrain-man

Регистрация

Календарь

« Апрель 2014  
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
1 2 3 4 5 6
7 8 9 10 11 12 13
14 15 16 17 18 19 20
21 22 23 24 25 26 27
28 29 30

всякие тексты руками написанные :)

 
комменты и всяческая pr'компания блога приветствуется! Частичное или полное копирование разрешено только с согласия автора(то есть меня). Счетчик посещений Counter.CO.KZ
1 |2 |3 |4 |5 |6 |7
 

Лето.


Мы с ней повстречались совсем не вовремя – оба были слишком молоды, для правильных оценок. Сейчас, кажется, что оно бы могло выйти иначе и куда удачней, но восприятие сквозь годы лишено объективности. Я помню, как смотрел ей в глаза и видел там всю свою жизнь наперёд – хорошая была жизнь в её глазах.

Это было удивительным открытием – счастье. Простое, совершенно чистое, но такое совершенное счастье. Мне нравилось быть тем, кем я становился рядом – счастливым человеком. Удивительно прекрасное чувство, когда ты понимаешь смысл своей жизни и видишь этот смысл, который улыбается тебе и чуть жмурится от радости. Радости и счастья было много, возможно, что даже слишком много на двоих. Я почти уверен в том, что всё было не зря, даже при сегодняшнем положении вещей. Все эти встречи глаз, лёжа на полу – стоили всех этих слёз, всё на том же полу. Стоило открыть душу, чтобы после её закрыть и забить большими гвоздями, что уже проржавели.

Было очень тихо в маленьком городке в начале седьмого утра. Городок ещё спал, снег хрустел под ногами, тяжёлые чемоданы тянули нас к земле, а мы улыбались и, делая паузы, пили газировку. Этот небольшой путь был в гору, от чего были ещё тяжелее чемоданы, но это была приятная тяжесть, наполненная смыслом. Мне кажется, что мы тогда шли больше часа, а она лишь говорила, что «вот-вот, мы уже почти на месте». Весь этот час она говорила мне это, а я смеялся, глядя на неё. Я никогда не был так счастлив в начале седьмого утра.

Прошло всего несколько лет, совсем немного, но всё изменилось до неузнаваемости. Она уже ездила туда одна, а я ждал её и на что-то надеялся. Мечтал и даже верил, убеждал себя, пока она плакала, положив голову мне на плечо. Эти резкие смены настроения, эти неловкие попытки вынырнуть и доплыть до берега – были обречены заранее. Сложно сейчас поверить, но весь спектр чувств можно испытать за половину часа. Можно желать закрыть глаза и больше их никогда не открывать, а после плакать от счастья, верить и надеяться, что это не просто слова и эта зима обязательно пройдёт, настанет лето и всё будет как раньше. Летом мы и расстались.

Это было весьма символично – расстаться летом. Между датой встречи и расставания – всего один день разницы. Несколько лет и один день разницы.

Я сжимал её так крепко ночью, что боялся причинить боль. Сжимал и пытался не зарыдать, ведь мы оба знали, что всё это в последний раз. Мне так сильно хотелось это забыть, что память превратилась в лоскуты, которые разлетаются по столу, будто кто-то открыл окно. Мне сейчас приходится их хватать и складывать вместе, может и не стоит больше пытаться забыть.

Все наши долгие беседы, биллиард сказанных слов выстроенных в сложные конструкции, все шутливые, но такие нежные прозвища, каждое «доброе утро» и «люблю» окончились банальным «прощай». Прошло уже достаточно лет, чтобы подвести под ними черту и я уверен, что оно того стоило. Все слёзы и многочисленные депрессии, тотальное одиночество и мешки под глазами, бессмысленность дней и безразличие будущего – это не слишком большая цена, за то счастье, в котором мне повезло прожить эти несколько замечательных лет.


 

Обещаю.


Неделя — вполне себе срок, чтобы тут повисло нечто большее, чем простое обещание. Аминь.


 
Теги: бессилие
 
 

Трафик.


Проходили и проходят, скрываются за поворотом и уходят. Я смотрю вслед и не могу вымолвить даже слова. Всего одно слово и что-то может измениться, прекратится эта череда лиц. Но нет, я молчу и смотрю вслед, не в силах напрячь даже один мускул, чтобы удержать, остановить.

Весь день лил дождь, словно из ведра. Я смотрел, как капли стекают по стеклу и думал о том, что уже прожито мною. Вспоминая всю эту вереницу событий, становится чуть яснее, что ровно так оно и должно было случиться, ровно здесь я и должен остановиться, размазав своё дыхание по холодному стеклу.

Она стоит и смотрит на меня, молчит, наблюдает и ждёт. Ждёт, когда я разомкну губы и начну говорить. Выскажу, что думаю и посмотрю в глаза, но этого не будет, я не стану говорить и уж тем более в глаза ей смотреть – слишком сложно и некомфортно.

 - Ты собралась?

 - Да, надеюсь, что ничего не забыла – говорит она и тоже не смотрит в глаза.

Всё, что мне нужно в этот момент – горячая ванна и пара сигарет. Подумать только, сколько раз это уже случалось со мной, сколько раз происходило, но будто не произошло. Будто я застрял в сантиметрах от земли и не могу её коснуться. Завис. Весь в мыслях, что-то там пишу и никому не показываю, только сам, для себя всё. Культивированный эгоизм.

Я устал от трафика, который проходит через мои клетки и исчезает где-то за пределами моего понимания. Всё идёт, всё проходит. Все идут, все проходят – нормальное положение вещей, если его принять. Принять, смириться, расслабиться, стать эгоистом, почти богом. Несложный свод правил, которые нужно лишь соблюдать, заполнять себя ими как мантрой, выписывать на коже краской и наслаждаться. Наслаждаться, пока не прижмёт и в голову не влезет мысль «чёрт, это же совсем не я» - не допустить эти байты в себя, очистить, удалить, забыть, наплевать.

Я отчётливо понимаю, что неоднократно оказывался на месте тех, о ком идёт речь. Я отчётливо понимаю, что ещё окажусь и неоднократно. Да, я понимаю это. Я понимаю, что пройду и незапомнюсь, сотрусь и место моё заполнится другим. Меня это не тревожит, не злит и даже чуточку радует. Радует, что я не стану причиной мыслей, которыми наполнена моя голова. Мне радостно и весело, что прошедший через меня трафик не станет лить слёз в воспоминаниях обо мне. Мне радостно, но я раздавлен мыслью, что никто и никогда не выведет на своей коже первую букву моего несложного имени. Просто так, чтобы не забыть.


 

Неуютно.


Периодические раскаты грома не дают забыться и окончательно уйти в себя. Погрузиться, отстраниться и умолкнуть. Только они и спасают, если задуматься. Если задуматься, то всё совершенно неплохо складывается и даже радует. Но только иногда. Иногда, когда ты думаешь, что ты думаешь, но ты не думаешь, а мечтаешь. Мечтаешь, что когда-то всё сложится именно так, как того хочешь ты или ты думаешь, что ты именно этого и хочешь. Придумываешь себе идеальный мир и уверяешь себя, что именно там, именно так, ты сможешь быть счастливым. Счастливым ты там может и станешь, но надолго ли продлится ощущение, как быстро ты поймёшь, что ничего в мире не бывает идеальным? Вопросов всегда было больше, чем ответов – это правда. Можно задаваться вопросами, отвечать на них, быть уверенным в собственной правоте, а после замолчать, утихнуть, задуматься и не понять. Не понять, почему то, что видится не идеальным, не твоим, так сильно тянет тебя и влечёт. Может быть, именно оно и является тем самым настоящим, не придуманным и иллюзорным, а предназначенным для тебя? Пусть непростым, весьма противоречивым и пугающим, но твоим, для тебя. Чем больше думаешь, тем сложнее ответить себе, почему столько чувств вызывает именно тот человек, а не другой, более подходящий под твои внутренние установки? Почему. Как много почему и мыслей, как мало ответов и покоя.

Совсем не ясно, почему ты часами смотришь на свой телефон и ждёшь звонка, но сам не можешь стать чуть менее гордым и позвонить первым. Кажется, что всё изменилось, но всё так же, как и было ранее – первые мысли с утра всё те же, всё о том же. Каждый день смотреть и ждать, но не действовать и уверять себя фразами, что давно набили оскомину. Вглядываясь в шрифт, читая, обязательно подумаешь, что это чушь, но сам себе их говоришь и даже не морщишься. Появившаяся надежда так быстро и ловко ускользнула, что становится ужасно неуютно от фраз про «несовместимость» и «не получилось». Через некоторое время станет более понятно, что всё это глупости и вовсе не повод, но сейчас – ты горд и смотришь на свой телефон уставшим взглядом, практически не моргая. Всего несколько слов бы хватило, чтобы сделать тебя счастливым и заставить улыбнуться. Всего несколько слов и не нужно уже никакого идеального, выдуманного, мира. Я соврал бы сказав, что не думаю о тебе постоянно.


 

Сара.


Глядя на тёмную воду с высоты, кажется, что под тобою бездна. Совершенно неважно при этом, что глубина может оказаться совсем ничтожной и далёкой от великого каньона. Не важно, когда смотришь вниз и не можешь разглядеть даже минимальных очертаний твёрдости. В такие моменты, шаг сделать ещё сложнее, ведь ты и так напуган, уже боишься, но ты должен сделать это и устремиться вниз, ведь ты давно хотел конца, что перестало иметь значения как и где, важен сам результат.

Наверное, такие мысли были в её голове, когда она шагнула с моста и устремилась вниз, чтобы пробить эту гладь и коснуться дна. Она не помнит ничего с того, что было «до», но ей хочется верить, что именно такие мысли были в её голове, что это не был просто трусливый момент бегства, минутная слабость. Нет, ей не хотелось бы верить в то, что оставались причины, но она их не заметила и шагнула в пустоту, чтобы разбить голову о дно реки – это было бы слишком глупо, а она себя считает умной. У неё появился шанс начать сначала и стать тем, кем она хочет, быть такой, какой не была, возможно, никогда. Время отсчёта изменило первую точку и началось заново, здесь, сейчас, среди белых стен лечебницы.

Санитарки бегают по коридорам и никого не замечают, стараются не видеть, но обязательно обращают внимание, если кто-то выходит за рамки принятого поведения, становится слишком красным. Так они говорят, если пациент ведёт себя не подобающим образом — «стал красным». Проклятая система градаций, которая ярким пятном проходит сквозь эти белые стены. Они давно разделили всех, давно вывели цвета под любую группу людей, объединив их пластиковыми браслетами одинакового цвета. Объединили их против их же воли, если она у них была, конечно же.

Саре выдали розовый браслет, а престарелая медсестра сказала, что он такой девчачий и именно поэтому он достался ей, но всё не просто так. В тот же вечер Люси, её соседка по палате, рассказала, что розовый выдаётся суицидникам с которыми «не всё ясно».

 - Не всё ясно? – спросила Сара.

 - Да, не ясно – это был крик о помощи или ты решила уйти взаправду – ответила Люси, разглядывая ночное небо в окно.

С Сарой было не всё ясно – это точно. В данный момент, не ясно было даже ей, она не была уверена ни в чём. Нужно вспомнить, пройти курс гипноза и тогда, возможно, она узнает, что жить ей незачем, причин остаться нет, или же её самооценка разобьётся ровно с такой же лёгкостью, как разбилась её голова о камни на дне той самой реки. Нужно быть совершенной идиоткой, если иметь шанс, но не использовать его, отказаться и уйти.

Доктора смотрели на неё и выжидали, они понимали, что всё может кончиться плохо, если она просто вспомнит. Вспомнит себя, свою жизнь, свои мысли, свою боль и отчаяние. Сколько пройдёт времени от этого щелчка памяти и до того щелчка курка, который не оставит ей шансов. Уже не оставит.

Наверное, тот страх, который она испытывает сейчас, не имеет ничего общего с тем, что посетил её той ночью, на мосту, но как можно сравнивать, если ты не помнишь ту ночь и себя в ней? И доктора эти, которые ничего не говорят, но так улыбаются и отводят глаза, что становится страшно и дико холодно. Как можно не думать о том, что ты была тогда права, если даже эти люди, с дипломами в своих кабинетах, отводят глаза и уходят от твоих вопросов? Она бы уже начала чесать голову, расчёсывать в кровь кожу, если бы имела такую патологию и носила зелёный, но нет, она же носит розовый и почти не отличается от обычных людей, только бинты на голове и бледность лица её выдают.

Странно, но забыв почти всё – она продолжила курить. Ей так нестерпимо сильно этого хотелось, будто это и являлось смыслом всей её жизни «до».

 - Сара, тебе пора к доктору, тебя уже ждут – говорит санитарка и едва касается её плеча, чтобы вывести из мира грёз, но не напугать.

Голова ещё болит и тело не слушается, но она пытается этого не показывать, уверенно встаёт, делает шаг и чуть покачиваясь, почти незаметно, следует за санитаркой по коридору, чтобы снова оказаться в кабинете того самого врача, который и должен решить, стоит ли ей вспоминать.

 - Как ты сегодня? Как голова? – внимательно смотря на неё, спрашивает доктор.

 - Всё хорошо док, всё хорошо…

 - Память не возвращается? Так ничего и не помнишь?

 - Нет, по-прежнему темнота и никаких просветов…

 - Хорошо, Сара, это хорошо…

Очередной глупый разговор. Действенней было бы спросить у неё «Сара, ты всё так же имеешь желание себя убить?», просто спросить, задать прямой вопрос и получить не менее прямой ответ «да, док, имею». Просто, не правда ли? Очевидно, что личный кабинет и диплом на стене лишают тебя этой простоты.


 

Космос.


В бесконечности вселенной очень просто потеряться и почти невозможно найтись, но нужно пытаться докричаться и просто быть. Просто быть — означает проявляться и не сдаваться, не переставать обращать на себя внимания и показывать всем свои ободранные колени в пути. Не нужно пугаться темноты и слишком ярких звёзд, но нужно быть ярче самому и светить на многие годы вперёд. Просто освещать себе путь самому, а не ждать искусственного света от других. Если даже не слышен звук, и ты напоминаешь рыбу, что лишь открывает свой рот – открывай рот и рви свои связки, обжигай горло и беззвучно кричи. Кричи и не сдавайся, размахивай руками и напрягай все мышцы, чтобы стать громче. Каждый раз, когда тебя относит в сторону от места назначения, напрягай своё беспомощное тело и борись. Борись до конца и никогда не сдавайся, каким бы нелепым оно не казалось со стороны, но ты всегда должен знать, что только это и ты имеете значение в этой тишине. Только ты сможешь увидеть всё издали и мудро оценить ничтожность этого кружка. Именно тебе придётся измениться и сделать всё возможное, чтобы давление тебя не убило своей тяжестью. Тяжесть в невесомости прекрасна и удивительна, сохраняй баланс и двигайся дальше, в этом огромном космосе. Продолжай и продолжай, доказывай свой каждый вдох, что ты лучшее из предложенного в этой мгле. Докажи этой тишине своё право на звук и движение в своём направлении. Докажи и заставь тебя уважать. Заставь верить себя, что оно имеет значение. Научи себя наслаждаться балансом и красотой отблесков далёких звёзд. Заставь себя поверить в то, что ты смог сделать эту тишину чуть громче, что ты прорвал её своим воплем восторга и безумного счастья. Положи всю свою никчёмную жизнь, но придай ей чуточку смысла. Если выйдет, если ты справишься и нарушишь тишину, если ты заставишь этот космос запомнить тебя, хоть на мгновение, можешь выйти из своего скафандра и показать, что ты достоин здесь быть собой, пусть и всего несколько секунд.


 

Три часа дня.


Вокруг постели собирались люди и садились где придётся. Кресло, стулья и даже пол – им подходило всё. Некоторые смотрели на человека под одеялом пристально и не сводили с него взгляда. Другие же, лишь изредка, украдкой, поднимала глаза, бросали взгляд и тут же утыкались в пол, переводили взор на полки с книгами или работающий ноутбук на столе.

Атмосфера в комнате не была напряжённой, скорее выжидающей. Все ждали неминуемого, давно к нему готовились. Он умирает — это нормальный ход жизни. Всем это было ясно, все приняли и попытались смириться. Все, кроме того человека под одеялом, что лежал в центре постели. Он выбрал глазами несколько человек и подолгу смотрел на них, наблюдал, как те переводят взгляд и утыкаются глазами в пол. Именно они были его друзьями много лет, но потом их дороги расходились, они отдалялись, а последние годы и вовсе только слали открытки на праздники друг другу, да редко разговаривали по телефону. Он их не винил, нет. Он тоже понимал, что это нормальный ход жизни. Столь же нормальный, как его смерть. Он это понимал, но нельзя было его заставить с этим смириться или порадоваться.

Когда ты болен много лет, то начинаешь себя готовить к той черте, за которой наступает неизвестность. Её можно бояться, не хотеть или относиться с духом исследователя. Любопытство – не самая плохая черта в человеке. Не обязательно хотеть смерти, чтобы хотеть заглянуть за край. Это лишь необходимость, если твой интерес достаточно силён. И он хотел заглянуть, правда, хотел, но ещё больше он хотел жить. Две сущности боролись в нём и сжигали изнутри. Он мог хотеть чего-то и не хотеть этого одновременно. При этом оба желания были настолько сильны, что болела голова от мыслей. Он был таким всегда, всю свою жизнь, с самого раннего детства, когда хотел учить алгебру, но был не в состоянии закрыть книгу с выдуманным миром и придуманными чувствами. Наверное, он был бы счастлив вписать себя в один из тех романов, наделить некой силой и оказаться по ту сторону, не уходя из этого мира, насовсем.

Жена держала его за руку, гладила ладонь, а он всё размышлял и раздумывал над своей жизнью и её концом. Он был счастлив в последние годы. Счастлив по-настоящему. Когда врачи поставили диагноз и объявили, что ему осталось около трёх лет – он лишь грустно улыбнулся и сказал:

 - Три? Всегда считал его своим счастливым числом.

Он не мог отрицать, что тройка – его число. День рождения, день встречи с женой, день их свадьбы, день рождения дочери – кругом была тройка. Стоит ли говорить, что даже в казино он ставил на тройку и выиграл пару раз. Нет, проигрывал он гораздо чаще, но влияние цифры 3 – нельзя было отрицать никак.

Он вспоминал тот первый раз, когда увидел свою жену. Это было как в фильмах, над ней будто зажгли свет в тёмной комнате. Выделили, подсветили её в толпе и он сразу всё понял. Осознал и сложил свою жизнь на многие годы вперёд. Человек, который всегда не мог определиться и быть целостным – знал, что именно она ему нужна, именно такая жизнь. С ней. В тот день не было солнца на улице или праздника в стране – обычные будни, середина недели. Он бы не удивился, если это была среда, а посмотрев на свои часы, увидел бы три часа дня.

Они всегда жили хорошо, без больших проблем или горестей. Но он всегда чувствовал, что не вступил ещё на ту, последнюю ступень в их семейной жизни. У них была любовь и нежность, были чувства, уважение и забота, но если их представить как воду, то это были моря, а не океаны. И он знал, он всегда знал, что для них это не предел. Они словно топтались на месте и чуть погрязли в песке жизни, не могли сделать последний шаг. Но всё изменилось, когда доктор сообщил про три года. Всем стало ясно, что времени уже не много и пора бы уже начинать жить, а не откладывать эту жизнь на завтра. Жена и дочь не отходили от него и давали ему столько тепла, сколько он даже не мог просить. Это была бы идиллия, если бы не стучала цифра 3 в его голове. Он считал, что это ужасно несправедливо – уходить в тот миг, когда ты только начал жить и любить эту жизнь. Ему было обидно на себя, что не смог понять раньше, не разобрался, откладывал на потом и не понимал, что оно может не наступить никогда. Потом. Потом будет чудо открытия или разочарования, но больше не будет завтраков по утрам, совместных обедов по воскресеньям или полки увешанной рождественскими носками. Не будет его.

Часы отбивали три часа дня, а жена с дочерью начинали плакать и утешать друг друга. Они прекрасно видели, как выходил воздух из лёгких, делая тело на несколько грамм легче.


 

Буквы.


Сквозь татуировки и шрамы проступали синие полоски вен, сильно выделяющиеся на бледной, не покрытой краской, коже. Они казались инородными, среди краски и шрамов. Часы, висевшие на изогнутом запястье, небрежно свисали на браслете и выглядели столь же нелепо, как и бледный цвет кожи. Всю эту нелепицу украшала кисть, с длинными и тонкими пальцами, что держали сигарету. Она медленно тлела и словно говорила, что ничего вечного нет, а боль может подкрасться незаметно и обжечь нежные подушечки пальцев, если просто задуматься или забыть о ней. Если присмотреться, то можно было бы попробовать сосчитать, сколько было попыток не забыть, высчитать их, по сигаретным ожогам на руках, особенно запястьям, где была написана, лишь одна буква, что-то означающая для обладательницы этих тонких запястий. Первая буква имени, фамилии, города или чего-то другого – не знал практически никто, но все подозревали. Она точно знала и не планировала забывать. Сложно вырезать из себя годы и выбросить их из памяти. Сложно. Особенно сложным это становится, если обводить эту букву ожогами раз за разом, круг за кругом, год за годом. Боль – запоминается хорошо и откладывается где-то очень глубоко в памяти, проникая даже глубже и выстукивая молотом в самые неподходящие моменты. Она постоянно стучит и напоминает, даже если не обращать внимания на запястья и закрыть их часами или длинным рукавом до пальцев. Вовсе не нужно постоянно видеть, чтобы помнить и уже не забыть. Она это точно знала. Ей было больно от самой мысли, что уже не забудет, но она и не хотела забывать.

Сигарета была раздавлена в пепельнице одним движением, сильным и уверенным. В этот раз про неё не забыли, обратили внимание. Грустно, но можно быть более незаметным, чем сигарета в твоих руках. Вполне можно оказаться тем человеком, про которого забыли все и уже давно, вот она и сидит здесь одна, прикуривая сигареты и прижигая себе запястья, чтобы не забыть самой. Возможно, что пройдут годы и всё изменится, но, может быть, что уже не изменится ничего и никогда. Самое нелепое и страшное, что уже и не знаешь, чего тебе хочется больше: изменений или такого постоянства без цели. Порядочным людям нужно класть себя на алтарь собственной совести, чтобы жить дальше, пусть и не живя. Невозможно забывать свои ошибки, если ты уже не в силах их исправить. Многим совершенно не ясно, как можно жить подобным образом в попытках не предать память, если впереди «целая жизнь» с кучей шансов на «счастливое будущее». Им и правда не ясно, как можно ставить в приоритет то, что не существует уже физически, но накоплено огромным багажом памяти. Но только не ей, только не теперь. Если не задавать вопросы, то и не нужно искать ответы, достаточно просто знать и чувствовать. Вот и она чувствует, спустя несколько лет, как пальцы ощущали его остывающую кожу и последние прикосновения к ней, эти нежные прикосновения его губ к её запястьям, именно там, где теперь нанесены буквы. Все мысли заполнены лишь мечтами и попытками сконцентрироваться на этих ощущениях. Стать настолько концентрированной на этих местах своей кожи, чтобы заполниться этими ощущениями и раствориться в них навсегда. Пережить, один, последний раз, тот счастливый момент их последнего лета и на мгновение забыть о своём одиночестве без него.


 

Неопределённый.


Я бы очень хотел, написать всего лишь несколько строк, но сложить их в четверостишье и уместить там все свои мысли, но мне никогда это не было дано. Это был бы уже не я, если бы смог. Был бы это другой человек, которым я никогда не являлся и являться не буду. Мне проще написать четыре страницы и подробно разложить все свои мысли, оставив их запутанными для всех, кроме себя. Так и сейчас, сижу себе и нажимаю кнопки, но не могу выразить даже сотой части себя. Это огромная проблема, которая может пожирать тебя годами и не находить выход. Каждый день чувствовать, что не досказал, не вывел определённую формулу и не объяснил. Самое страшное и нелепое – остаться не понятым даже самим собой. Во мне проживают две разных личности, и они постоянно воюют друг с другом. Один пытается заехать по макушке другому, но он слишком хорош, чтобы отвечать подобными действами. Он – нытик и размазня. Не может и никогда не мог, отстоять свою точку зрения, заставить делать так, как хочет он, стучать кулаком по столу и доказывать, принуждать, убеждать. Нет, это всё не про него, не такой он. Вторая же часть моего существа – совершенно не такая. Она занимается подобными вещами совсем редко, но не потому, что не может или не умеет, нет. Это кажется просто скучным и не интересным. Гораздо приятней отпускать саркастические замечания, умничать, злобно шутить и выводить на эмоции. Здравствуйте актёры моего театра, мне крайне приятно управлять вами. Мне казалось всегда, что эти две половины нужно совместить в идеальных пропорциях, уместить и контролировать, не позволять одной части, довлеть над другой. Как две жидкости, с разной плотностью, они постоянно перетекают, но не совмещаются. Редкие моменты, исключительные моменты, и всем уже ясно, насколько это могло бы быть хорошо, чудесно и замечательно. Всем ясно, но никто даже не подозревает, каких трудов стоит их совмещать и удерживать. Это похоже на сумасшествие, когда ты открываешь глаза и не знаешь, кто сегодня взглянет на тебя в зеркало, как ты поведёшь себя в начале дня и с кем его закончишь. Но это всё не так уж и важно, в сущности. Большую часть времени, ты просто размышляешь над тем, почему так, а не иначе. Почему, если люди могут жить и оставаться одинаковыми – тебе этого не дано. Почему, ты хочешь, но не хочешь одновременно. Почему ты такой неопределённый, что не смог до сих пор отдать победу одному из двоих, вручить медальку и продолжить успешно жить с ним. Это как принятие веры, если твои родители разных конфессий. Вот они и тянут тебя, разрывают, воюют за тебя и твою душу. Но никто не сможет понять, как это разрывает тебя на части. Как ты устаёшь улыбаться там, где хочется кричать и почему ты кричишь там, где ещё вчера улыбался. Почему ты так поступаешь и к чему оно может привести. Ты идёшь дальше, каждый день, теряя или находя новых попутчиков, но всегда знаешь, что останешься наедине лишь с теми двоими, что постоянно тянут тебя в разные стороны и не дают засыпать по ночам.


 

Подводя черту.


Многие люди уверены, что нужно себя заставлять в том деле, которое ты любишь. Я же был всегда уверен в обратном. У меня всё складывалось вполне благополучно и для сотворения пары абзацев текста, было достаточно двадцать минут с пустой головой наедине. Так продолжалось очень долго, и я искренне не мог понять, разобраться, откуда берутся мысли о выдавливании из себя и муки творчества. Так продолжалось пару лет, за которые я написал не одну тысячу страниц, разного характера и качества, но они писались сами собой, я лишь пальцы предоставлял и ничего более. Щёлкал себе и на выходе получались рассказы. Очень просто. Мне на самом деле казалось, что так оно и будет всегда, но людям свойственно ошибаться. Ошибся и я.

Присев за свой ноутбук и открыв редактор текста, я приготовился и, по обыкновению, прикрыл глаза на пару мгновений. Ждал. Но ничего не случилось. Ровным счётом ничего. Даже малюсенькой, исхудалой и плохой идеи. Полный паралич мысли и беспомощность фантазии. Проморгавшись и проведя рукой по щеке, я тогда сказал вслух:

 - У всех бывают неудачные дни – и прикурил сигарету.

Даже и не предал сильного значения этому факту. Подумаешь, с кем не бывает. Мне показалось, что завтра всё изменится, я напишу почти шедевр. Этот день, мною был воспринят как пауза, внутренний вдох, для больших свершений.

Прошёл месяц, но изменений не случилось. Максимум, что я тогда мог, это написать абзац и сам с него не быть в восторге. Оно было плохо, я был плох. Это чувство, что ты делаешь то, чего делать не хочешь. Но как это возможно, если ты делать это всегда хотел, мечтал. С самого детства, тыкая карандашом в бумажку и говоря, что пишу роман или чуть позже, нажимая медленно на кнопки клавиатуры, которая грохотала на всю комнату. Невозможно уже быть другим и любить иначе, нет. Невозможность заниматься любимым делом, меня угнетала и заставляла всё больше отдаляться от людей. Мне было больно и неловко за себя. Вся уверенность, самооценка и мои любимые миры – остались в прошлом. В таком далёком и почти исчезнувшем, что пропадала сама уверенность в его существовании.

Спустя пять или семь месяцев, я прочитал ещё раз свои ранние рассказы и понял, насколько я был отвратителен. Они были совершенно ужасны. Пара предложений достойных из двух страниц – это мало, откровенно мало. Но там были идеи, большие, глубокие, не выписанные до конца и не оконченные, но они там были. Пока я размышлял о своём проклятии, за бездарно упущенные шансы, мне на глаза попалась статья о том, как нужно себя заставлять, сделать любимое дело рутиной, превратить его в работу, по часам и с обедом. Плевать, что ты занят этим дома и никто тебя не может контролировать, ведь есть ты и именно ты умираешь без строчек, абзацев и названий, которые никогда не умел придумывать. И я начал.

Первые недели, я мог часами смотреть на белый лист и мигающий курсор, просто смотреть и не выходить из этой писательской комы. Но я научился побеждать себя, стал более ответственно подходить к этому, возвращать свою привычку, корпеть над текстом днями, выходило снова и снова плохо. Ужасно выходило. Я ненавидел себя и топил свою боль и скуку в вине. Перечитывал свои старые вещи и улыбался, ведь чем дальше, тем отчётливей было заметно, что мне не даётся ничего, кроме середины. Она была, и она была не плохая. Начало, завязка – притянутая за уши чушь, скомканный конец – мой стиль. Мне стало казаться, что я даже героев убивал не потому, что это моя склонность и авторский штрих, а от простоты. Убив своего героя, ты автоматически подводишь черту под текстом. Это очень просто и я так делал очень часто, не сознательно, ни осознанно, нет. Мне кажется, я так часто убивал себя в текстах, что стал умирать наяву. Здесь, в реальной жизни, с каждой буквой и каждым новым предложением, я умирал.

Весьма странно, но мои труды начали приносить свои дивиденды. Я работал над своим текстом почти полгода и довёл его до состояния книги. Ей Богу, ничего лучше я не писал и даже не читал, а читать я любил всегда. Если задуматься, то все мои квартиры выглядели примерно одинаково: стол, компьютер, стерео, кровать и тонна книг, да пластинок. После долгой шлифовки и оттачивания деталей, я решился и отнёс своё детище в издательство. Меня приняли радушно, перезвонили и предложили обсудить книгу. Весьма воодушевлённый и гордый собой, я собрался и пошёл на встречу. Мне там мило улыбались, поили кофе и просили подождать. Когда главный человек в издательстве освободился от своих дел и принял меня, то жизнь моя стала изменяться. Она начала свой обратный отсчёт ровно с того момента, как я взялся за ручку его двери.

Меня разнесли в прах. Критиковали нещадно и долго, сравнивали отдельные главы с различными произведениями и авторами, а в конце пригвоздили словом «плагиат». Вот так, просто. Все мои труды и годы мучений – обозвали плагиатом. Не заметили даже намёка на авторство и ткнули в то, что я всё списал, как школьник у соседа по парте.

Это может показаться наивным, но я правда не помню, что случилось со мной после этого разговора. В себя я начал приходить лишь в тот момент, когда сидел в камере, а моя белая рубашка была заляпана кровью. Руки в крови, брюки измазаны засохшей кровью, даже волосы и те были испачканы ей. На суде мне объявили, что я убил человека из издательства и дали последнее слово, но я не произнес, ни звука. С тех пор и молчу, только киваю или качаю головой. Что мне сказать, я уже столько слов использовал впустую. Мне понятно и кристально ясно, что эти строчки станут последними в моей жизни, но даже их не прочитает тот, кто никогда не бывал в исправительном учреждении номер 348. Жаль, что самым большим моим критиком станет начальник тюрьмы, а максимальное число читателей не перевалит за пару тысяч. Мне очень горько и больно, что последние свои слова я пишу здесь и сейчас, уже не сделав глоток свежесваренного кофе, после последней точки.


 

Заказ.


«Оставаться лишь босыми ногами на паркете, в ожидании их полного высыхания. Несколько минут и не станет уже вовсе, забудется навсегда. Только снимки в память и плёнка со щёлкнувшим за тобой замком, ничего более, никогда. И я, обивающий твой порог, пытающийся достучаться в твою дверь…»

 - Боже мой, какая чушь! – громко произносит Стив и убирает руки с клавиатуры.

Это был обычный заказ, каких было уже много. Дамский журнал ему заказал плаксивую историю, и вот, он теперь сидит и пытается выдавливать из себя то, чем он совсем уже не является. Больше не является, и являться уже будет вряд ли, но гонорар вполне подходящий, а работы больше нет никакой.

 - Листья падали, слёзы падали, реснички падали…да, чёрт меня побери! – снова громко и со злобой, раздаётся в комнате.

Писать на заказ, творчество на ожидание – совсем не простая вещь. Если вдуматься, то вещь эта, в сущности, невозможная. Ты можешь продаться миллионными тиражами, но всегда будешь знать, что там слишком мало тебя, ты – не дотянул. Это как в музыке, с нотами, можно сыграть паршиво, но получить аплодисменты. Потом уже, музыкант войдёт в гримёрку(или куда там входят музыканты), нальёт себе стакан виски и скажет «Боже, как же я паршиво играл этим вечером!» и примется пить, топить себя в той бутылке, что уже давно наполовину пуста.

 - Да, я бы хотел поговорить с Джуди…о, привет! Слушай, тут такое дело, что я слегка не укладываюсь в сроки…сколько? Кто бы знал – говорит он мимо трубки – неделя, полторы недели, – снова, мимо трубки – месяц, три года, всю жизнь…Да, я всё понимаю, но ты тоже меня пойми! Я же тут не детальки вытачиваю, а себя выворачиваю, чувствуешь разницу? Да-да, я понял всё. Обещал, контракт и сроки. Всё будет, не отнимай моё время, пока – телефон улетает в дальний угол стола и ударяется об пепельницу.

Снова стук клавиш по комнате сменяемый язвительными комментариями и саркастическими оборотами. Ему было уже крайне мерзко, так мерзко, что он был готов отредактировать один из старых текстов, где был он и он там был настоящим, живым, а не этим сублимированным продуктом, что растекается уже на полтора листа.

 - Ещё всего полстранички и можно напиться – говорит Стив сам себе, в пустоту.

Но тут начинается самое неприятное, что только может быть – его пальцы зависают над клавиатурой, совершенно неподвижно, не шевелясь, он сидит и смотрит на клавиатуру, словно она ему способна подсказать продолжение. Всё куда-то ушло в долю секунды, пропало и испарилось. В этот момент уже нечего делать, остаётся лишь молиться и надеяться, что сейчас ты не выделишь всё и не нажмёшь «удалить». Вся штука в том, что ты сдерживал себя с самого начала, пытался наращивать строчки и выводить их на другой уровень, чтобы самому перестало быть противно. Но нет, ведь уже полтора листа, у тебя ступор и стыд. Да, именно стыд, он заполнил уже всю комнату, и лицо Стива наполняется ужасом и отвращением одновременно. Он не знает, что хуже, что более мерзко и отвратительно: извернуться, скомкать, но дописать или удалить и выплачивать деньги редакции. Ответ не так очевиден, как может показаться многим. Большинство людей не захотят ставить себя в неловкое положение на публике, так и здесь.

 - Гори ты огнём – произносит он и прикуривает сигарету.

Уже более расслабленно, ноги на столе и взгляд не в монитор, ни на клавиатуру, в окно. Он смотрит и начинает улыбаться от той чуши, которую расписал на полтора листа.

 - Полтора листа забористой дряни! Есть ещё порох, Стиви! Ох, и есть порох! – смеётся он над собой, удаляя текст.


 

Листья.


Стены уже не сдавливают пространство и не пытаются сдавить меня. Многочисленные фото на стенах уже падают от времени и древности. Под тяжестью прожитых лет они просто опадают на пол, как листья, и лежат там неподвижно. Только стены, по миллиметру, сдвигались и двигали их ближе, словно напоминая, двигали их ко мне и заставляли смотреть и помнить. Я так хотел забыть, а они всё ближе и ближе, так издевательски и в самые неподходящие моменты. Когда-нибудь я точно возьму в руки грабли, сгребу их в кучу и подожгу, но не сейчас, не сегодня, нет. Каждая фотография – удар прошлого в сердце, каждое биение сердца – эти фотографии. Замкнутый круг, не иначе. Я так старался и пытался избавиться от всего, что напоминает и заставляет помнить, но так и не смог выкинуть даже одной фотографии или другого напоминания об этом. Все письма и подарки сложены в отдельном месте этими же руками, что набирают сейчас текст, сложены. Их там не меньше, чем фото на полу. Я не видел их уже несколько лет, но я точно знаю где они и что в них, не забываю. Так же не трогаю руками, не перечитываю, не смотрю и не обращаю внимания, но помню и знаю. Мне кажется порой, что меня ударит током и вернётся тот я, который был раздавлен три года назад. Лишь одно касание и неконтролируемое падение в прошлое, все годы старательного подъёма с глубины – к чёрту. Все замки в закоулках мозга – к чёрту. Все попытки забыть чувства, взрастить в себе эмоционального банкрота – к чёрту. Мне страшно, мне до жути страшно. Никто другой не знает, но я точно уверен, что меня тогда не станет совсем. Я закончусь уже взаправду, а не красивыми словами. И меня так ужасно пугает это, что я не касаюсь фото, лежащих на полу, и руками пытаюсь раздвигать стены, только бы они снова не пододвигали фотографии к ногам, когда я сижу на полу и набираю эти строчки.


 

Широкий кадр.


Знаешь, мне порой очень интересно, пользуешься ли ты ещё тем ящиком и проверяешь ли места, в которых я могу быть. Такой глупый интерес, в сущности. Совершенно не нужный и неуместный, я понимаю. Знаешь, так бывает, что просто сжимает. Совсем ненадолго, ни сильно. Да, уже совсем не сильно. Лёгкой грустью по лицу, усталой улыбкой. Так, просто. Смотришь себе в окошко, на природу, что отправляется в сон, чтобы утром продолжить гнать вперёд и становится чуточку грустно. Не совсем понимаешь, как снова проснуться, найти поводы для подъёма, насытить день делами и делать, лишь бы не помнить, не загонять себя в угол и не оставаться с мыслями наедине. Мысли. Ты же знаешь, как это бывает. При желании, можно даже вернуть все эти ночи, когда упиваешься своей болью и не можешь поверить, что завтра вновь проснёшься, глаза откроешь, но не увидишь тебя. Снова не увидишь.

Сквозь кустарник, проступают два дерева. Они словно в кадре камеры существуют. Очень узком кадре. Они растут уже не один год  и с каждым годом, становясь выше и взрослее, они отдаляются друг от друга. Я много лет смотрю на них, вижу, как они там отдаляются, но только сейчас понимаю, что они когда-то не влезут в «кадр». Представь только, кадр останется, но их в нём не будет. Они будут существовать, даже рядом останутся, но уже никогда не будут вместе. Грустно. Мир так устроен, я всё понимаю, но это чудовищно неправильно. Так не должно быть, но так происходит. Деревья, люди – не важно. Листочками только закрывает чуть-чуть и разводит в стороны.

Потом, наступит зима и их будет лучше видно, правда. Кадр будет шире, но они будут столь грустно, болезненно, выглядеть, что лучше и не видеть вовсе. Они словно умирают друг без друга, сохнут, стареют, и погибают. Не у всех людей так, я знаю. Но деревья, эти деревья, не могут иначе. Мне кажется, что я буду до последнего выкручивать себе шею, лишь бы только разглядеть их, попробовать уместить, оставить их вместе. Так и в жизни, всё смотрю, вглядываюсь, не видно уже давно, но я пытаюсь и втискиваю, всё думаю и вспоминаю. Когда-то просто шею сверну себе и успокоюсь. Но не сейчас. Нет. Пусть клочками, неузнаваемыми чертами, но ещё в кадре, в ширине моей памяти.


 

Пазл.


Она сидела и размазывала остатки чизкейка по тарелке, пока он неторопливо входил в кафе. Он – старше, совсем другой и в дорогих рубашках. Она – любящая быстрее, не привыкшая ждать, добиваться, но обожающая дорогие рубашки. Идеальные кусочки пазла современного мира, все выступы и впадины совпадают и готовы к совмещению в пазах.

Улыбнувшись чуть нервно, слегка натянуто и уставши, позволяет себя поцеловать и обнять. С такой же натянутой улыбкой и он, ведь всем понятно, что прелюдий никто не любит, а от японских ресторанчиков всех давно тошнит, но они здесь, вновь. Если чуть постараться, то можно было бы даже сказать, что это «их ресторанчик» или же «их кафе» - как больше нравится, суть не меняется. Она обещала ему серьёзный разговор, но сама молчит, а он делает заказ и включает в него алкоголь – трудный день, как обычно, впрочем.

Постукивание ложкой об блюдце становится громче и уверенней, словно отсчёт секунд до старта. Она решительней с каждым ударом, с каждым уверенным стуком крепнет и уверенность в своей правоте. Три, два, один и выпалить в лицо, сказать, прокричать и будь что будет. Просто, совершенно просто. Она знала заранее, что не сможет сказать это ему. Как она может, ведь это он, а он совсем не тот. Всё должно быть иначе, но всё так. Жизнь, что тут ещё можно добавить. Нечего. Она пододвигает к нему коробочку, но сама не смотрит на него. Зачем? Всем ясно и понятно, что всё будет не так, всё будет совсем не так. Она бы даже ушла сразу, а коробку пусть бы курьер отдал. Пусть потом звонит, пишет, увольняет, решает. Пусть он, а не она.

 - Это то, что я думаю? – всё с той же усталой улыбкой произносит он.

 - Вариантов не много… - не менее уставши, отвечает она.

 - Это чудесно, я так этого хотел! – чуть более радостно, но всё так же не искренне, говорит он.

 - Да, я тоже… - тут бы и добавить «но не так», но уже нельзя.

Он что-то говорит, рассказывает о детской и будущей их совместной жизни, а она видит в нём ручку громкости, что выкручена лишь на второе деление из десяти. Ей видится уровень громкости, искренности, радости, и он кругом недостаточен. Не так, не то, всё не правильно и притворно. Ровно те фразы, что хочешь слышать, но так не правильно произнесённые, с такими не правильными интонациями, выражением лица и, главное, уставшие глаза, ничего не выражающие глаза. Сколько раз она читала про пустые глаза, что не способны выдавить из себя эмоций и на половину «громкости», сколько раз она себе их пыталась представить и не могла, но теперь может наблюдать воочию. Смотреть, задавать вопросы, прикидывать свои перспективы и раскладывать жизнь в будущем по кусочкам, картинки с пляжей, новая квартира, карьера, дорогая кроватка для ребёнка и чёртова ручка громкости, которая всё так же не желает повернуться чуть правее, только чуть-чуть и правее, хоть пару делений, бездушная ты сука. Но нет и не будет, она знает, она всё понимает, она выбирает, она доподлинно знает, что так оно и будет всегда. Знает, что с годами «громкость» лишь упадёт, а краски лазурных пляжей поблекнут, вылезет мусор на побережье и ей опротивеет даже мысль о совместных ночах. Опротивет, хоть и не приводила в восторг никогда. Наступает момент, когда ты уже не можешь терпеть, ты постоянно хочешь кричать, бить, рыдать, уходить. Уходить. Это так и звучит в голове, пульсирует в висках, разлетается во все стороны с каждым ударом сердца и вонзает миллион иголок в душу сразу. Уйти. Она уйдёт, она знает это. Он тоже знает, но надеется, что умрёт раньше. Они вместе будут упиваться идиотскими цитатами о том, что «не важно с кем ты начал путь, имеет значение лишь его окончание и та компания, в которой это случится». Фраза ближе ему, а не ей, но она кивает и обещает. Она так истово, так страстно клянётся ему в этом, что это подобно оргазму. Она ударяется об эти слова, начинает плакать и обещать ещё сильней. Спасибо киноакадемии и кинотеатрам, что научили её этому.

 - Нам же теперь можно и не бояться, правда? Я знаю отличный отель поблизости, поедем? – улыбается он ей.

Эти губы, что складываются в улыбке, а после облизываются языком от нетерпения — «влажная улыбка» - шепчет внутренний голос. Она смотрит на него и уже готова расплакаться от всего происходящего и того, что это происходит так. Она не может отождествлять себя с ним. Можно спать, жить, заниматься сексом и готовить еду, вместе, но не быть друг для друга. Это легко, это – идеальные кусочки пазла современного мира.


 

Химики.


Он стоял напротив окна и медленно пил кофе. Глоток за глотком, он обжигал свой шершавый язык и придумывал сравнения для этого действа.

 - Как горшки в печи… - произносит задумчиво он – да, это лучшее сравнение.

Лицо опухшее, глаза щурит от света и выглядит так, что лучше и вовсе не смотреть. Работали до самого утра, потом пара часов сна и вот – кофе. Этот марафон продолжался месяцами, но казалось, что длится он уже годы. Хозяевам этого помещения было бы сложнее жить, не будь они химиками. Химики, как известно, могут сделать массу интересного из безобидного. Несколько грамм того, пара грамм этого, четыре капли из вот этого пузырька и всё готово. Можно не спать пару суток, а то и больше. После ты, конечно, будешь выглядеть как мертвец, но кого это волнует, если ты не выходишь из помещения, а всё нужное тебе привозят курьеры? Сделай заказ в Интернете и получишь всё, что только пожелаешь, были бы деньги. А деньги были, ведь Стивен продал дом своего дядюшки и спускал все средства на этот проект. Повезло, что дядюшка был зажиточный малый и дом его ушёл за солидную сумму, на которую можно жить безбедно много лет. Можно жить безбедно, если ты химик и тебе не нужно платить за свой «эликсир бодрости».

 - Стиви, ты выглядишь так, как я себя чувствую – говорит Дэнни и хихикает.

 - Очаровательная и свежая шутка – бурчит Стив себе под нос.

 - Сегодня попробуем сыграть по крупному и соорудить что-то мощнее экстази? – глаза Дэнни блестят и не только от шанса увидеть другой мир.

 - С чего вдруг? Не хватило прошлого раза? – улыбается Стивен, ведь все помнят прошлый раз.

 - День рождения у меня сегодня, подарков хочу, смекаешь?

 - Билет на тот свет ты хочешь, Дэнни.

 - Всё будет нормально, вот увидишь. Я смогу, а ты проверишь.

 - Ок, проверить – это интересно.

Пока Дэнн носился по лаборатории и пытался подобрать ингредиенты для своего зелья, Стивен проверял почту и пробегал глазами по старым письмам: «Я люблю тебя и хочу от тебя детей!», настойчивым тоном.

 - Се ля ви… - говорит он едва слышно и трёт переносицу. Он устал от этого всего. Боже, как он устал от постоянного однообразия и лица Дэнни.

Дэнн проносится рядом и сметает на своём пути микроскоп:

- Твою мать! – в сердцах кричит он и виновато смотрит на Стива – у нас есть деньги для замены?

- А вот это уже и не важно, мой друг.

- Это ещё почему?

- Завтра мы сворачиваем наш «проект». Можешь считать это мои подарком тебе на твой день рождения. Знаешь, я тут понял, что мы не сделали ничего нового за все эти месяцы. Совершенно ничего. Ну, не считая разнообразных рецептов приготовления кайфа, тут мы преуспели, да. Но я устал, мне надоело. На оставшиеся деньги, я покупаю мотоцикл и еду на побережье.

 - Вот на нём ты и убьёшься! Уж лучше продолжать развивать наши успехи в плане смешивания, – хихикает тот – чем убиться на мотоцикле.

 - Ты не понимаешь, Дэнни. Ты совсем не понимаешь. Я давно не чувствую себя живым. Понимаешь? Не чувствую! Пусть я разобьюсь и умру в муках, но это того стоит. Даже на пять минут, но я буду точно знать, что жив и не брежу. А теперь давай объединим растворы Би-34 и тот, розовый. Посмотрим, что будет —  с задором говорит Стив и играет своими бровями.

Мучительная боль в груди, слезящиеся, ничего не видящие глаза и звук, словно сквозь полторы тонны ватты – таким оказалось следующее утро Стивена. Оно было далеко не на следующий день, после дня рождения Дэнни. Если посчитать, то прошло около трёх месяцев, с того дня, когда они смешали свои лучшие образцы. Три месяца, что сохранились лишь на видео записях, да образцами в журналах наблюдения. Эти дни, навсегда останутся лишь исписанными бреднями тетрадями и выписным листом из больницы Святого Джорджа, где персонал был так мил и совсем не обращался с ними как с наркоманами. Нет, к ним относились с пониманием, уважением. Иначе и быть не могло, ведь они учёные, химики.


 

Записки сумасшедшего. Утро.


Утро было промозглым, серым и липким. Снова мерзкие капли обволокли всё тело и сковали движения. Каждая попытка выпрямить руку, согнуть ногу заканчивается треском в ушах. Я слышу, как лопается моя липкая кожа. Весьма своеобразное ощущение, если честно. Многие месяцы, просыпаясь именно так, ты начинаешь понимать всю их прелесть. Ты чувствуешь себя ещё живым, находящимся здесь, а не где-то далеко за призмой времени и пространства. Тебя ещё могут ударить, унизить, ты можешь совершить проступок и убить. Ты всё это можешь. Да, я подобен Богу, когда решаю жизнь букашки, что уж там до человеческих судеб. Я их беру в руки, играю ими, как марионетками в театре, подбираю нужную музыку и заставляю плясать. Именно так, как я хочу это видеть, именно под те мелодии, что мне так милы. Пусть пляшут под звук моей трещащей кожи, пусть изогнутся в движении под разрушение моих тканей и вопли, вырывающиеся из моей глотки.

За окном светит солнце и лето в самом разгаре. Все такие довольные направляются к пляжу. Шорты, майки… Мне же по-прежнему нестерпимо холодно и я кутаюсь в огромных размеров свитер, надеваю кофту с капюшоном поверх и пару носков на ноги. Ставлю чайник и делаю пластинку громче, чтобы дрожали стёкла и не был слышен свой собственный голос, чтобы не были слышны звуки ломающихся дорожек мозга, всей это пакости, что проживает внутри.

Кофе обжигает, но совсем не греет. Даже вливая в него коньяк в диких пропорциях – я ничего не чувствую. Ни привкуса алкоголя, ни разливающегося тепла по телу – ничего. Вакуум сознания шепчет, что это мои трудности, но я кричу и бью кулаком в стену, ударяю ладонью по столику из стекла и он рассыпается мелкими осколками на пол, сквозь звон я ощущаю боль в ладони и вижу красное, стекающее по пальцам и пачкающее всё вокруг. Я заливаю краской пол и мебель, оставляю смешные следы на стенах, когда иду в ванну, пачкаю белый кафель и его окружение, но чувствую боль. Я могу поспорить, что почувствовал бы даже благородный привкус коньяка, если бы он не кончился ещё вчера вечером, если бы я не допил этот мерзкий кофе уже сегодня. Я бы точно смог почувствовать и ощутить его на кончике языка, сквозь дёсны и язвочки он проник бы внутрь и всасывался, всасывался, всасывался, пока не сожрал бы меня целиком. Он бы это делал, а красное бы кипело внутри меня, бурлило и заставляло греться моё тело, оно бы заставляло снимать всю тонну одежды с себя и подставлять липкую кожу солнцу. Довериться ему, отказаться от симуляций и вернуться к натуральному. Чёрт, я так этого желаю, что готов бежать в магазин и воровать. Воровать, только бы снова почувствовать всю эту теплоту, весь этот свет внутри, всё это проклятое утро.


 

Ступеньки.


Небольшая, но длинная комната, которая была похожа на коридор, освещалась лишь одной лампочкой. В дальнем её конце стоял письменный стол возле окна. На этом столе располагался ноутбук, акустическая система, пепельница и пачка сигарет. Зажигалка, как обычно, находилась в руках хозяина и совершала движения из стороны в сторону. Он её крутил между пальцев, перекладывал с костяшки на костяшку по примеру монетки, и просто рассматривал царапинки на ней. Этот ритуал мог продолжаться часами, прежде чем он вставал с пола, брал сигарету, прикуривал её, выводил из забвения свой лэптоп и набирал несколько предложений. Наберёт пару строчек, докурит сигарету, сходит на кухню, нальёт себе кофе, добавит в него несколько грамм коньяка и снова на пол, снова развлечение с зажигалкой. Задумчивый весь, каждый раз возвращается на одно и то же место на полу. Если приглядеться, то это место даже выделяется среди другого паркета – больше стёрто, отполировано.

Телефон трезвонил где-то в углу, хриплый голос исполнял песню под гитарные рифы, и лишь тогда хозяин выпадал из своей комы и начинал шевелиться, просыпаться. Брал свой мобильный в руки, смотрел на экран пару секунд, нажимал клавишу отбоя и клал телефон назад в угол. Назад, на кучу книг, что стояли в три стопки. Стопки состояли из очень разных книг, совершенно странные сочетания литературы. Как проверенная годами классика, так и современный ширпотреб-однодневка. Но ему было плевать, ведь он мог перечитывать кусочки годами. В каждой его книге были выделены слова, предложения, абзацы, которые он для себя отметил, которые ему понравились и показались близкими, родными, прекрасными. Только их он и перечитывал. Отрешённым становился в эти моменты, целиком погружаясь в страницы, жадно их листая в поисках очередной порции своей совершенной литературы. Он мог бы расположить книги и страницы так, что из них вышла не плохая история, но это было не нужно, ведь история уже сложилась у него в голове. Его мозг давно уже сотворил гениальный шедевр доступный лишь ему одному. Полная эксклюзивность, к которой хозяин и стремился всегда. Кто знает, возможно, что он бы мог заработать кучу денег на своей книге, составленной из множества других, но ему это было не нужно. Он не хотел терять и делить своё с кем-то чужим. Так было всегда и так всегда будет.

Очередной гитарный риф разрывался на всю комнату, врезаясь в уши и отскакивая от стен. Мелодия играла так громко и надрывно, что ей невозможно было отказать, проигнорировать.

 - Да – устало произносит он в трубку.

 - Пора – отвечает динамик телефона.

 - Знаю, я почти готов. Всего пара строчек и выхожу.

 - Отлично, жду.

Снова щелчок зажигалки и кольца дыма в потолок. Они ударяются, разрушаются, расплываются и исчезают вовсе, а он находит подходящую метафору и снова идёт к столу. Дописывает последний абзац, сравнивает свою жизнь с кольцами дыма, с их совершенством в начале и исчезновением в конце. «Пропало всё», мол. Задумывается на секунду, перечитывает абзац и трёт переносицу двумя пальцами – сложно. Он так старался избежать слов понятных и простых, так старался максимально насытить своё послание образами, чтобы она, спящая в соседней комнате, поняла, почему же он от неё ушёл и даже не попрощался, но не попрощаться даже в письме – он не мог. Набирая это банальное «прощай», он понял, что ничего не чувствует. Совершенно ничего, даже доли сожаления или тоски.

 - Может быть потом… - говорит он себе под нос и убирает ноутбук в сумку, а сигарету в карман куртки. Оглядывает свои книги, улыбается, чуть сожалея, что не берёт их с собой, но сам себе говорит:

 - Я всё помню.

Он принял решение и вмиг освободился от того, что съедало его месяцами и не давало нормально думать, жить. Он освободился и становился всё более счастливым, свободным, с каждой ступенькой, на которую он вставал, чтобы покинуть это место и уйти навсегда.


 

Лотерея.


Это была их первая встреча. Общения не было, были друзья, что решили их свести. Оба не совсем в себе, оба одиноки, обоим нужен кто-то рядом, но оба никогда в этом не сознаются. Никогда и никому, даже самим себе. Кафе находилось на окраине города и располагалось на тихой улочке. Тихая, узенькая улочка. В нём играл лёгкий блюз, и помещение было окутано полумраком. Он сидел в углу, курил сигареты и медленно пил кофе, а она опаздывала. Он не нервничал, не смотрел на время или в окно, а просто разглядывал узор дерева на столе.

 - Привет! – раздалось откуда-то сверху.

 - Вечер добрый – ответил он.

Она присела, а он не шелохнулся для того, чтобы помочь ей со стулом или сделать ещё что-то.

 - Кофе и чизкейк – с улыбкой сообщила она официанту – ты что-то ещё закажешь? – уже обращаясь к спутнику.

 - Да, ещё кофе и пачку сигарет, спасибо.

Неловкая пауза, наполненная тишиной и блюзом. Её лёгкие взгляды, его пристальный взор. Даже взглянув мельком на эту парочку, было ясно, что их ничего не связывает. Такое бывает.

 - Расскажешь о своих «скелетах»? – спрашивает она.

 - «Скелетах»? – приподнимает бровь он.

 - Да, «скелетах». Мне сказали, что с тобой не так всё просто. С тобой сложно. Мне сообщили, что встреча с тобой это как игра в лотерею. Можно сорвать огромный куш, но для этого должно повезти. Сильно повезти.

 - Лестный отзыв, нечего сказать. Знаешь, а мне про тебя такого не говорили. Ты не похожа на лотерею? Розыгрыш миллиона не планируется? Жаль, очень жаль – с усталостью произносит он.

 - И часто ты бываешь таким колючим?

 - Прости, я просто устал.

 - Устал от чего?

 - Устал вообще – улыбается он.

Ещё одна пауза и мысли по головам о том, что это всё глупости и проще всего попрощаться, да поехать назад по своим жизням.

 - Сравни себя с чем-нибудь? – говорит она с набитым ртом.

 - Я – дом.

 - Дом? Обычный дом? Это скучно, не находишь?

 - Нет, далеко не обычный. Я такой дом, который спроектировал архитектор со склонностью к веществам. Он был постоянно под мескалином и ему было скучно. Он добавлял граммы и продолжал пачкать лист. Ему казались скучными дома – прям как тебе – и он решил внести небольшое разнообразие. Он перепутал этажи и нумерацию квартир, представляешь?

 - Не совсем, если честно. Как это? Объясни?

 - Ты поднимаешься по лестнице и считаешь пролёты. Судя по всему – третий этаж, но войдя на этот этаж, ты обязательно увидишь другую цифру, девять там или один. И квартиры расположены совершенно не по порядку, а в разнобой. Головная боль для посыльных, одним словом. Я и есть такой вот дом. Творение архитектора под мескалином.

 - Интересное сравнение. И давно ты так думаешь о себе? – говорит она и пытается поймать его взгляд.

 - Нужно подумать. Сейчас мне тридцать, стало быть…около пяти лет. Да, пять лет.

 - Женщина? - со знанием дела произносит любительница чизкейков.

 - Поздравляю, плюсик к проницательности.

 - Нет, скорее к опыту – смеётся она.

 - Да, пусть будет так. Стало понятней, отчего про меня говорили как про лотерею?

 - Без сомнений. Я должна понять эту нумерацию и не теряться в ней. Весь вопрос не в этом, а в том будет ли приз? И если да, то какой размер? Он окупит старания или я буду разочарована бесплатным обедом в плохом кафе?

 - Сложный вопрос. Знаешь, обед реальней, чем мифический приз в миллион. Это честно. Но шанс на миллион есть, конечно. Играть будешь? – серьёзно говорит он.

 - Думаю, что откажусь.

 - Отчего же?

 - Смысла не вижу. В этой игре ещё никто не выиграл. Тебе уже тридцать, а в порядке этажей никто не смог найти логики, закономерности, основных ориентиров. И знаешь, что я думаю? – говорит она, а сама играется с его зажигалкой и разглядывает царапины на ней.

 - Что?

 - Она тоже не смогла. Ты считаешь иначе и потому так держишь эту память, но она не смогла. Если ей пару раз повезло выйти на нужном этаже, то она ещё не стала специалистом. Понимаешь?

 - Возможно, да.

 - Но и это не самое плохое, если вдуматься. Хуже всего другое. Хуже всего то, что и ты не понимаешь этого порядка. Ты не знаешь, на какую кнопку надавить в лифте, чтобы выйти на третьем этаже. Даже если от этого будет зависеть твоя жизнь, ты не сможешь сделать верный выбор. Вот так я считаю.

 - Ты часом не психолог, нет? – улыбается он ей.

 - Нет. Опыт, всё решает он. Я же говорила – смеётся она.

В час ночи их выгоняли из кафе и его мобильный, наконец, обзавёлся новым номером телефона. Впервые за несколько лет он использовал функцию «добавить новый контакт». Он добавил и не пожалел. В доме появился новый жилец и табличек с указателями стало больше. Но они не были написаны его рукой, слишком девчачий был почерк, чтобы этого не заметить.


 

Тьма.


Темнота была настолько плотной, что можно было годами фокусировать свой взгляд, но так ничего и не рассмотреть. Только звуки, ощущения холода и лёгкие запахи. Время от времени раздавались шаги, звук шуршания резины колёс, дыхание и слова. Слов было меньше всего. Обычно, лишь пара фраз и не более того. Примерно так:

 - Смотрел вчера футбол? – говорит голос.

 - Конечно! Классно мы их сделали! – отвечает второй.

После чего слышны удаляющиеся шаги и голоса, что уже невозможно разобрать. Иногда бывает смех, но он здесь редкий гость. Первые часы, я пытался истошно кричать и всеми силами обратить на себя внимание, но ничего не вышло. Как я не старался, как ни надрывался, но результат был един – никто не видел и ни слышал.

Мне крайне сложно сказать, сколько времени я провёл в темноте. Сколько я слушал голоса и пытался не ощущать этот мерзкий запах, что буду чувствовать до конца жизни. В тот момент, когда меня уже тошнило от скрипа резины по кафельному полу, я почувствовал запах любимых духов. Да, нет сомнений, что это были её духи. Лёгкие касания за руки, сдавленные всхлипы, дрожащий голос – всё сразу и одновременно. Это была она, моя любимая. Я кричал, пытался пошевелиться, дотронуться до неё в этой темноте, но не мог. Даже выделяя максимум энергии, на которую был способен, я не мог ничего сделать. Мне ничего не оставалось, кроме как говорить ей слова утешения и заверять, что нет повода для слёз. Мне безумно хотелось её обнять, поцеловать в висок и прижать к себе. Спрятать, защитить, от этой темноты. Уберечь её от мерзкого скрипа, не дать пропитаться этим запахом. Но я по-прежнему не мог её ухватить, выдернуть из тьмы.

 - Господи, за что ты так с нами?.. – сквозь всхлипы вырывается из неё.

У меня сжимается всё внутри, а к горлу подкатывает ком из слёз и страха. Я не понимаю, о чём она говорит? Почему она плачет? От страха темноты? Это же лишь тьма, к которой можно привыкнуть, перестать её пугаться. Это совсем не сложно, нужно только время и терпение. Всё не важно, если она сейчас рядом и я могу чувствовать её запах. Я обожаю, эти лёгкие нотки земляники, которые заполняют пространство вокруг и которыми пропитаны подушки в доме. Мне хотелось бы утонуть в этом море запаха, ведь я так его люблю. Мне и не нужно было бы ничего, если бы я только смог её увидеть сейчас. На пару мгновений обнять и утонуть в этом море счастья.

 - Смотри, какие они молодцы! – говорит её мать – Три дня прошло, а он…как живой…

В этот момент я начинаю задыхаться, а мои внутренности испытывают сжатие, как при резком спуске на американских горках. Мне уже совсем нечего сказать и всё не ясное, нелепое, становится вдруг понятным и до безумия логичным. Всё становится на свои места и я отчётливо понимаю, что больше не смогу её обнять. Никогда не смогу обнять, поцеловать в висок и увидеть её глаза утром. Меня охватывает страх, что и запах её пропадёт. Это последние вдохи, которыми я могу наслаждаться, попробовать сохранить их для себя, заменив все другие, вытеснив их. 

 - Прости меня, прости за всё! Я так люблю тебя…боже, как я люблю тебя – шепчет она мне на ухо, а я чувствую её волосы, её дыхание, её губы.

Шаги отдаляются и становятся почти не слышны. Все силы уходят на то, чтобы держать себя в руках, не паниковать. В тот момент, когда страх меня поглотил почти целиком – появляется небольшой лучик света, едва заметный. Но он становится ярче, он заполняет всё вокруг и вытесняет тьму. Такой яркий свет, что я ослеплён. Пропадает, уходит слабость, мне становится не страшно и легко. Я смирился, готов уйти. Ведь я понял, что она меня отпустила.


 

Побег.


Телефоны мирно лежали на тумбочке и едва касались друг друга. Смартфон у него и телефон у неё. Небольшая, но значительная разница. Ровно такая, как и между хозяевами, что лежали обнявшись в постели. Он обнимал её и словно прятал, а она тихонечко сопела у него на руке.

Идиллия была разрушена зуммером будильника, что трезвонил на всю комнату. Просыпались они медленно и осторожно, будто боясь, что неловкое движение и покровы ночи слетят слишком стремительно и резко.

 - Доброе утро, любимая – произносит он и тянется к её губам.

Она сонная, едва улыбается и силится открыть глаза, но радуется любимому голосу. Она точно знает что увидит, если откроет глаза. Только поэтому и хочет открыть свои глаза. Он будет её обнимать, а она достанет «остатки сна» из его левого глаза. И не важно вовсе, если глаз окажется не левым, а правым. Это незначительные детали.

 - Доброе, мой хороший – поддаётся и целует в ответ.

 - Всё в силе, не передумала? – с задором говорит он ей.

 - Нет! Ни за что! – смеётся она и запускает пальцы в его волосы.

 - Вот и отлично. Значит, отрабатываем по плану, начали! – смеётся он и встаёт с постели.

Она, полежав ещё пару минут, следует за ним в душ. Усевшись на полу в ванной, он изучает её сквозь стеклянные двери душевой кабины. Щёлкает зажигалкой и любуется, отслеживает каждую капельку, что скатывается по её коже.

 - Знаешь, ты – совершенна – улыбается он ей.

 - Догадываюсь, мой родной. А вот ты – нет! Знаешь? – смеётся она над ним.

 - Отчего же? – нарочито испуганно произносит он.

 - Куришь много! Как тебе аргумент?

 - Достойный… - опускает он глаза, словно соглашаясь с провинностью.

 - Ладно, хватит, иди ко мне!

Спустя час они уже ехали в автобусе, что вёз их к метро. Она сидела, а он стоял рядом и гладил её по волосам. В автобусе было полно свободных мест, но он стоял рядом, а она прислонялась своей головой к его животу.

 - Телефон не взяла, я надеюсь? – улыбается он.

 - Нет! Как ты мог подумать? Нам они не нужны в эти три дня!

 - Я то знаю, но ты могла и позабыть – дразнит он её.

 - Сейчас я как обижусь и тогда ты узнаешь, что такое злость! – смеётся она и шутливо пихает его в бок.

Добравшись до места назначения и оглядев судно, они переглянулись и засмеялись. Паром выглядел далеко не так, как было указано в проспекте. Им не было дела, как он выглядел, но важнее был факт, что он их увезёт. Пусть на три дня, всего лишь три дня, но увезёт и спрячет. Скроет от знакомых, друзей, родственников, соседей, коллег и начальства. Паром отчаливал, они стояли на палубе и самозабвенно целовались.

Глядя в её глаза и довольно улыбаясь, он не мог произнести и звука.

 - Вот и вырвались, сбежали! – говорит она и довольно закрывает глаза.

 - Жди нас, Стокгольм! – смеётся он и прижимает её к своей груди.


1 |2 |3 |4 |5 |6 |7